пос. Курагино
Елена Фролова
Как я заказала себе мужа
Мы шли по Невскому — моя подруга, наш приятель Эмиль и я. Было 30 апреля 1965 года. Обсуждали, как отметить Первое мая (мы тогда отмечали всё, что угодно — был бы повод собраться). К этому времени я уже была разведена. Молодая разведёнка — очень престижная позиция. И как полагается, капризничала:
— Позови кого-нибудь нового — все надоели.
Эмиль знал, казалось, весь Ленинград. Он вытащил пухлую записную книжку:
— Вот есть интеллектуал.
— Надоело.
— Вот оригинал.
— Хлопотно.
Спектакль становился всё более весёлым. Подруга уже закатывалась.
— Есть поэт.
— Поэт — это интересно.
Эмиль зашёл в телефонную будку, набрал номер Толи Бергера. Толя только что вернулся из командировки в Москву. Что делать первого мая, не знал, всё же решил попижонить, сказав, что уже приглашён. Но Эмиль знал своё дело:
— У нас очень маленький пай. И такая женщина.
Подруга стучала в окно будки.
— Почему одна?
Толя слышал смех, наши голоса.
Назавтра они ждали меня на станции Метро «Чернышевская». Я увидела высокого худого молодого человека в болоньевом плаще и соломенной шляпе.
Нет, я не засмеялась. Но сразу стало весело.
Когда мы пришли к хозяину нашей вечеринки, я увидела, что новый знакомый начинает лысеть, и, видимо страдая от этого, прячет раннюю лысину под волосами и вот — под шляпой.
Мы танцевали. Танцевал он средне. Разговаривали. Это было гораздо интереснее. Высокая образованность, воспитанность, интеллигентность и какая-то детскость. Толя пошёл меня провожать. Я тогда снимала комнату на Фонтанке близ БДТ Он жил в этих краях — на Большой Московской. Провёл меня через свой любимый переулок. Глухие стены и только высоко несколько горящих окон.
Я сказала:
— Даже каблучки испугались.
Позже, когда мы вместе смотрели репродукции картин Пауля Клее (могли ли мы предполагать, что через много-много лет в мюнхенской пинакотеке нас со всех сторон будут окружать картины этого художника!), вглядываясь в его работу «Ребенок на вокзале», мы вспомнили наш первый вечер, этот переулок, чувство затерянности (каблучки испугались) и совместность переживания.
Не помню, на какой из встреч Толя впервые прочитал мне свои стихи. Мы гуляли по Фонтанке, спускались к воде, я сразу ощутила талантливость, некоторые строки моментально врезались в память:
Летели листья врассыпную,Трамвай мелькал и дребезжал.Я осень солнечно-седуюВ ладонях, как птенца, держал.
Но хоть разговоры и чтения становились всё интереснее, а встречи всё горячее, я говорила подруге:
— Понимаешь, он мальчик. Ну, две недели — и всё.
Проходили две недели:
— Ну вот, сходим на концерт в филармонию — и всё.
— Ну, до отпуска и надо расставаться.
А в отпуске, когда Чёрное море так ласково принимало в свои объятия, когда днём весело было вмешаться в пёструю, фланирующую по бульварам толпу, а вечером слушать многоголосое пение молодых грузинских парней, собиравшихся на пляже, и смотреть на лунную дорожку, я окончательно поняла, что скучаю по этому мальчику, что всё совсем не так просто.
Толик встречал меня в аэропорту и сразу сказал, что не может без меня, и что это навсегда. Я сказала: «Да», но оба мы понимали только одно — мы хотим быть вместе. Всё остальное неясно.
Неустроенность. Копеечные зарплаты. Толя жил в маленькой квартирке с мамой, папой, дедушкой.
Мне уже довелось войти в чужую семью. У моего первого мужа и его мамы была чудесная квартира на Невском. И хоть моя первая свекровь относилась ко мне замечательно, и всё как будто благоприятствовало нашему союзу, я ушла от мужа. И сейчас меня снова страшил другой уклад жизни.
Но не только бедность и знаменитый «квартирный вопрос». Не думаю, что здесь какая-то мистика, но внутреннее чутьё подсказывало мне: та жизнь, к которой я стремилась, которую с трудом строила, сегодня под угрозой.
Я родилась в Ленинграде, но его не помнила. Эвакуация. Затем папу направили во Львов. Мне было 13, когда я осознанно увидела Стрелку Васильевского острова, Эрмитаж, переулки у Сенной… Позже мои львовские друзья вспоминали, что с тех самых пор я говорила: «Жить можно только в одном городе». Я окончила факультет журналистики Львовского университета, сумела сама вернуться в Ленинград, занималась на театроведческом факультете ЛГИТМИКа, печаталась, собиралась поступать в аспирантуру.
Толик с интересом относился к моему увлечению театром, даже мировую драматургию знал, наверное, лучше меня. Но тревога не оставляла. И однажды я сказала:
— Мне надо уцелеть, — и ушла.
Страдали мы оба. Первый не выдержал Толик. Позвонил. Я кинулась навстречу.
Больше уцелеть я не пыталась. И всё равно ссорились, мирились. Стихи тех лет сохранили свидетельства раздоров:
Вместе тесно — тошно врозь.Вот расстаться и пришлось,В той болезной теснотеЯ не я, и мы — не те.Что ни слово — то не так,Что ни дело — то пустяк,Плохи служба и друзья,И характер мой, и я,А тебя со всех сторонОсаждают — он, он, он,И бегут твои годаДаром — быть со мной беда —Ни покоя, ни семьи —Только тяготы мои,И в грядущем тот же путь,И когда ж тебе вздохнуть?Что ж — коль тесно так вдвоём —Разойдёмся — и бегомПрочь — куда бы чёрт ни нёс,…Но откуда привкус слёзГорький на сердце? И тыВсё глядишь из темноты,И болезной теснотыСладко помнятся черты.
16 января 1969 года мы поженились.
Ссоры остались позади.
А 15 апреля 1969 года пришли ОНИ…
По другую сторону проволоки
Обыск начался рано утром. Не помню, как они вошли, не могу сказать, спала я или уже встала. Очнулась от шока, когда услышала, как кто-то из гэбистов сказал мужу, что он привлекается к следствию по делу Мальчевского.
— Не знаю я никакого Мальчевского. Это ошибка.
Мальчевский? Это имя, действительно, ни о чем не говорило. Не было такого среди знакомых. Не мелькала эта фамилия и в передачах «голосов».
А обыск между тем уже шёл. Открывали, переворачивали, выбрасывали.
Мужу предложили поехать в ГБ и там объяснить, что произошло недоразумение. Может потому, что привлечение по делу незнакомого человека казалось абсурдом, или знание истории страны на поверку оказалось головным, и живая память не подсказала прошлые уроки, как бы то ни было, но мы ничего не собрали Толику в дорогу. Даже денег не дали: мелочи не нашлось, а большая по тем временам сумма — десятка — показалась ненужной.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
